Вечером я сижу в кресле и смотрю на небо. И думаю. Небо, когда только поднимешь на него взгляд, кажется фиолетовым. А потом неожиданно становится голубым. И вот, пока оно ещё фиолетовое, я ныряю в лиловый просвет между застилающими его облаками, обнимаю мечту о Муже и обо всём, что с ним связано, я обнимаю свою мечту и спускаюсь обратно в кресло, обращая в полёте возглас к небу: «ДАЙ»
И в своём кресле, оглушённая бессовестностью и неблагодарностью этого требования, начинаю: «ВОЗЬМИ…» А что возьми? Я смотрю на то, что видят мои глаза, на небо, на ветки, на листья, на капроновую бочку летнего душа, на крышу дома, я думаю о том, что есть у меня в жизни, и понимаю, что не хочу ничего терять. У меня всё есть. Оно мне дорого.
Мухи любят садиться на меня и спариваться. Когда на тебя садятся мухи, чувствуешь себя чем-то нелицеприятным. Если же они ещё и спариваются на тебе – это вообще унижение, каких свет не видывал. С другой стороны, она избрали меня, чтобы начать новую жизнь, а значит, я и есть сама жизнь, и недаром моё имя так и переводится – Жизнь…
Удивляюсь своей способности глючить даже по поводу спаривающихся мух.
Малюсенькие птички садятся на голый абрикос и издают потрясающие звуки. Они как будто играют в старую ДОСовскую стрелялку: «Дзиу. Тиу, Тиу. Пи-иу».
На небе танцы. Белые. Вихрем.
Сад не перестаёт быть Нирваной, даже когда деревья отцвели.
С неба начинают сыпаться гигантские беспорядочные капли. Я прижимаю к себе Брэдбери, чтобы не замочить. Небо надо мной почти чистое. То, что претендует на звание «дождь», даже птичек не спугнуло.
Нет, всё-таки они улетели.
Кап, кап, кап. Я не знаю, что думать: либо небо плюётся на меня в насмешку, либо одаряет своим вниманием и говорит: «Мне всё ясно. ДАМ». О, капля прямо в глаз. Пусть это будет хороший знак.