Он приблизился к бассейну, искрившемуся
разноцветными переливами света. Стены пещеры были покрыты этой влагой, не
горячей, а прохладной; она светилась слабым голубоватым светом. Он погрузил
руку в бассейн и омочил свои губы. Его точно пронизало веяние духа, и он
почувствовал себя укрепленным и освеженным. Его охватило непреодолимое
желание выкупаться; он снял одежду и вошел в бассейн. Тогда его точно
окутало вечернее облако; небесное чувство охватило его; несчетные мысли
сладострастно сливались в нем; возникали новые, никогда невиданные образы,
которые тоже сливались и превращались в воплощенные существа; и каждая из
волн нежной стихии льнула к нему, как нежная грудь. В потоке точно
растворились юные девы, обретавшие плоть от прикосновения к юноше.
Книга пронизана глюками, весьма малопонятными рассуждениями, и все там всё делают и усердием, прилежанием и воодушевлением.
Мне сложно говорить об этом: пусть за меня расскажет Новалис.
многабукаффРассуждение:
- В войне, - сказал Клингсор, - сказывается движение первобытных сил.
Должны возникнуть новые части света, из великого разложения должны вырасти
новые поколения. Истинная война - война религиозная; она ведет прямо к
гибели, и безумие людей проявляется во всей своей полноте. Многие войны, в
особенности те, которые вызваны национальной враждой, относятся к тому же
разряду, и это настоящие поэмы. Они создают истинных героев, которые, как
самый благородный противообраз поэтов, ничто иное, как мировые силы,
непроизвольно проникнутые поэзией. Поэт, который был бы вместе с тем героем,
сам по себе небесный посланник, но изобразить его наша поэзия не в силах.
Уродливый язык:
Она казалась как бы духом своего отца в очаровательном
преображении. В ее больших спокойных глазах светилась вечная молодость. На
светло-голубом фоне мягко блестели звезды карих зрачков. Лоб и нос нежно
сочетались с ними. Лицо ее казалось лилией, обращенной к восходящему солнцу,
и от белой стройной шеи поднимались голубые жилки по нежным щекам. Голос ее
был точно далекое эхо, и темная кудрявая головка как бы парила над легким
станом.
Офигенный разговор о любви. Я читала в слух и мы с сестрой ржали:
- Милая Матильда, - сказал Гейнрих после долгого поцелуя, - мне кажется
сном то, что ты моя; но еще более изумляет меня, что ты не была всегда моей.
- Мне кажется, - сказала Матильда, - что я знаю тебя с незапамятных
времен.
- Неужели ты действительно меня любишь?
- Я не знаю, что такое любовь, но одно могу тебе сказать: у меня такое
чувство, точно я только теперь стала жить, и я так привязана к тебе, что
хотела бы отдать за тебя жизнь.
- Дорогая Матильда, только теперь я понимаю, что значит быть
бессмертным.
- Милый Гейнрих, как ты бесконечно добр. Какой дивный дух говорит
твоими устами! Я бедная, незначительная девушка.
- Как глубоко ты меня пристыдила! Ведь то, что есть во мне, исходит от
тебя. Без тебя я был бы ничем. Дух без неба ничто, а ты небо, которое меня
держит и сохраняет.
- Каким бы я была блаженным существом, если бы ты был такой же верный,
как мой отец. Мать моя умерла вскоре после моего рождения. Отец мой до сих
пор почти каждый день плачет о ней.
- Я этого не заслуживаю, но я хотел бы быть счастливее его.
- Я бы хотела долго жить подле тебя, милый Гейнрих. Я наверное сделаюсь
гораздо лучше, благодаря тебе.
- Ах, Матильда! Даже смерть не разлучит нас.
- Нет, Гейнрих; где буду я, будешь и ты.
- Да, где будешь ты, Матильда, буду вечно и я.
- Я не понимаю вечности, но мне кажется, что вечность это то, что я
испытываю, когда думаю о тебе.
- Да, Матильда, мы вечны, потому что мы любим друг друга.
- Ты не поверишь, милый, с каким глубоким чувством я сегодня утром,
когда мы вернулись домой, опустилась на колени перед образом Небесной Матери
и как несказанно молилась ей. Я точно изливалась в слезах. Мне показалось,
что она улыбнулась мне. Теперь только я знаю, что такое благодарность.
- О, возлюбленная, небо дало мне тебя для поклонения. Я молюсь тебе. Ты
святая, ты возносишь мои желания к Богу; в тебе он является мне, в тебе он
показывает мне всю полноту своей любви. Что такое религия, если не
беспредельное согласие, не вечное единение любящих сердец? Где сошлись двое,
там Он среди них. Я буду вечно дышать тобой; грудь моя никогда не перестанет
вдыхать тебя. Ты божественное величие, вечная жизнь в очаровательнейшей
оболочке.
- Ах, Гейнрих, ты знаешь судьбу роз. Будешь ли ты целовать поблекшие
уста и бледные щеки с прежней нежностью? Не сделаются ли следы старости
следами минувшей любви?
- О, если б ты могла взглянуть моими глазами в мою душу! Но ты любишь
меня и, значит, веришь мне. Я не понимаю, как можно говорить о бренности
красоты. Она неувядаема. То, что меня так неразрывно влечет к тебе, что
разбудило во мне вечное стремление к тебе, то не во времени. Если бы ты
могла видеть, какой ты мне кажешься, какой дивный образ проникает сквозь
тебя и светится мне отовсюду, ты бы не боялась старости. Твой земной образ
лишь тень того очарования. Земные силы стремятся сохранить его, но природа
еще не совершенна. Тот образ - вечный прообраз, частица неведомого святого
мира.
- Я понимаю тебя, милый Гейнрих; я тоже вижу нечто подобное, когда
гляжу на тебя.
- Да, Матильда, высший мир ближе к нам, чем мы обыкновенно думаем. Мы
уже здесь живем в нем и видим его тесно переплетенным с земной природой.
- Ты откроешь мне еще много дивного, любимый мой.
- О, Матильда, только от тебя я получил дар прорицания. Все, что у меня
есть - твое; твоя любовь поведет меня в святилища жизни, в святую святых
духа; ты вдохновишь меня на самые высокие мысли. Как знать, не претворится
ли наша любовь в пламенные крылья, которые поднимут нас и понесут на нашу
небесную родину, прежде чем смерть настигнет нас. Разве не чудо то, что ты
моя, и я держу тебя в моих объятиях, что ты меня любишь и хочешь быть навеки
моей?
- И мне теперь все кажется возможным, и я чувствую отчетливо, как во
мне горит тихий огонь; как знать, может быть, он преобразит нас и разобьет
земные оковы. Скажи мне только, Гейнрих, питаешь ли ты ко мне такое же
бесконечное доверие, как я к тебе? Я никогда еще не испытывала ничего
подобного, не питала такого чувства даже к моему отцу, хотя я его бесконечно
люблю.
- Милая Матильда, я истинно страдаю, что не могу сказать тебе сразу
все, что не могу сразу отдать тебе моего сердца. Я в первый раз в жизни
говорю с полной откровенностью. Никакой мысли, никакого чувства я от тебя
больше не могу утаить: ты должна все знать. Все мое существо должно слиться
с твоим. Только самая безграничная преданность может удовлетворить моей
любви; ведь в преданности любовь и состоит. Она таинственная гармония нашей
самой таинственной сущности.
- Гейнрих, так двое людей никогда еще не любили друг друга.
- Я в этом уверен. Ведь прежде еще не было никогда Матильды.
- Не было и Гейнриха.
- Ах, поклянись еще раз, что ты моя навеки! Любовь - бесконечное
повторение.
- Да, Гейнрих, я клянусь быть вечно твоей, клянусь невидимым
присутствием моей матери.
- Я клянусь быть вечно твоим, Матильда, клянусь тем, что любовь - знак
того, что с нами Господь.
Объятия, бесчисленные поцелуи запечатлели вечный союз блаженной любящей
четы.
Глюч и мозговынос:
В это время прекрасный юноша Эрос лежал в колыбели и мирно спал, между
тем как его кормилица Гинистана качала его колыбель и кормила грудью его
молочную сестру Басню. Свой пестрый платочек она накинула на колыбельку для
того, чтобы яркая лампа писца не мешала ребенку своим светом. Писец
продолжал свое дело и только иногда ворчливо оборачивался на детей и хмуро
смотрел на кормилицу, которая добродушно улыбалась ему и молчала.
Отец все время входил и выходил из комнаты, каждый раз глядел на детей
и ласково кланялся Гинистане. Он непрерывно что-то говорил писцу. Тот
внимательно выслушивал, записывал и потом передавал листки благородной,
богоподобной женщине, прислонившейся к алтарю: на алтаре стояла темная чаша
с прозрачной водой, и женщина глядела в чашу с ясной улыбкой. Она погружала
туда листки, и когда, вынимая их, замечала, что на них остались письмена,
сделавшиеся блестящими, то отдавала листок писцу. Он вшивал их в большую
книгу и видимо досадовал на то, что труд его пропадал даром и что все
стиралось. Женщина обращалась время от времени к Гинистане и детям,
обмакивала палец в чашу и брызгала на них водой; как только капли воды
касались кормилицы, ребенка или колыбели, они превращались в синий пар,
который, являя тысячи странных картин, носился вокруг них и видоизменялся.
Когда пар этот случайно касался писца, то появлялось множество чисел и
геометрических фигур, которые он старательно нанизывал на нитку и вешал
себе, в виде украшения, на тощую шею. Мать ребенка, олицетворенная прелесть
и очарование, часто входила в комнату. Она казалась непрерывно занятой и,
выходя, уносила с собой каждый раз какой-нибудь предмет домашнего обихода;
если это замечал подозрительный писец, зорко следивший за нею, то он начинал
длинное увещание, на которое никто не обращал внимание. Если вы осилили это, значит, вы понимаете, чего мне стоило прочесть 140 страниц этого.
Если вы осилили с большим удовольствием - значит, не понимаете)
Вообще книженция препозитивнейшая. Но, ох!.. Я почему-то считаю, что так писать не надо.